Неоцененный дар Ар - Рахмана
Из всех людей я знаю лишь одну: тебя, мою сестру, бесценный дар ему от Ар – Рахмана. Любви неведомы ни зло, ни гнев, ни ревностная ярость; любовь превыше эгоизма; любовь чиста, как чист твой страх перед Аллахом. Животные позывы, страсть, инстинкты – все это низменно, сестра; помимо жара рядом с ним ты чувствуешь покой и счастье. Слепец! Как может он не знать, что рядом с ним есть человек, готовый дать присягу в вечной верности и дружбе! Рукопожатие, поцелуй при встрече, пустые разговоры «как дела?», «да ничего», - все это глупо, все напрасно! Ты любишь в нем не мальчика, но человека. Пусть другие видят маски, но ты – не та, кто продается за красивые слова, манящий взор, улыбку. Со снисхождением, как мать, ты наблюдаешь за его игрой, безумным танцем хитреца, за мягкой поступью кота… Для всех он разный: кому привидится актер, кому – приятель иль любовник. Но кто он для тебя? Я знаю: человек, талант, загадка, чувственный, ранимый и свободный. Безрассудством было открывать ему сердечные врата. Тихий стон, туманный взгляд, улыбка нервная – никто не замечает перемен чужой души, а он не чувствует, не видит… А надо ли? Сейчас ему ты друг, товарищ, а юбки задери – и станешь девкой, прям как та, и та, и да вон та… С тобой он говорит, как с другом, и за руку берет, как друга. Ты уважаема, в почете; за тебя он вступится, обмолвится словечком в разговоре, упомянет не без эмоций. Надолго ли – известно лишь Аллаху. Любовь ответную не ждешь, да и не стоит, мало ли… возможно, завтра ты умрешь. В любви, сестра, сомнений нет, как нет и принужденья. Однако знай одно: покровы не снимай. Чиста ты, как стекло, вода ручья, рассвета луч, так будь такой всегда. Не для него, а для себя.
--------------------------------------------------------
"Ар - Рахман" - первое из 99 прекраснейших имен Аллаха, означающее "Всемилостивый, Обладающий широчайшей милостью и благами, Милостивый на этом свете ко всем Своим созданиям: и к тем, кто достоин милости, и к тем, кто не достоин ее" (заметка от автора).
Спор с Иблисом
Столетия идут, а ты все та же, безликая судьба, тяжелый груз для смертных. Скажи мне, Иблис, сколько времени минуло после плача твоего у пьедестала веры, молитв, произносимых в тишине, загаданных желаний, наплывов вдохновения? Не знаю, не хочу я знать. Как страшно ведь подумать! Прошли века, а мир все прежний. Жизнь в одиночестве - печать проклятия, злая шутка, извращение, не больше и не меньше. Жизнь длиною в вечность, где кроме скуки нет ничего: ни радости, ни скорби. Живи, живи, а в чем же смысл? Все идет по кругу: война и мир, смирение и ревность, жестокость, милосердие, грехи, омытые в крови невинных. Не плачешь больше. И не надо. Жгут они лицо, и чувство унижения - о, проклято чувство, невыносимо, горько, стыдно! Однако нужно, полагаю, хоть раз умыться им, чтобы узнать... понять... Любил ли ты хоть раз? Великая загадка человеческих умов. Загадка без ответа. А знаешь ли ее ты, Иблис? Способно ль ледяное сердце сгореть под пламенем луча? Способен ли пронзить Артуров меч недвижный камень?
Хотела я, чтоб он любил бы тоже. Любил меня и жил, дыша любовью. Как видишь, бесполезно. Века, мне кажется, минули, а может пару лет, да ну, неважно... Он жив, он счастлив. Надо ль больше? Думаешь, что да? А мне уж все равно. Я рада за его победы. Пускай смеется без меня. Ревность не помощник, Иблис. Ревностью гниют сердца. Ревнуй ты, если хочешь, а мне довольно. Любимой не была я, но люблю, безоговорочно, бессмысленно, беспечно. Зови мечтателем меня, гонцом за неудачей... Игрок без выигрыша уходит на покой. Ты что же, думаешь, нет конца игры? Конец-то будет, обещаю, но вот вопрос: я поставлю точку или судьба сломает кость? Хотела я, хотела... Хотела лишь его любви. А кто ж не хочет?
Смеешься, Иблис? Вижу. Смейся. Я победила, полюбив. Тоска, печаль, страдания, ломка - ненастье грянуло, исчезло, осталась память. И что я лицезрею? Развалины? Отнюдь. Скорее убежденье, веру, причал, где можно отдохнуть. И это не обман, не ложь в попытке оправдаться. Знаешь, Иблис, не напрасно жизнь тонет в муках, ведь недавно была я мотыльком, летящим в бездну страха, а теперь гляди - ни страха нет, ни гнева. Его улыбка, взгляд, пожатие руки - как мило, Боже, как чудесно! Но хватит, это было. Он свободен, я свободна... Чего ж еще желать, о чем мечтать? Лишь вспоминать, как хлынет дождь. Не спорь со мною, Иблис. Все решено.
Все решено.
Мусульманка
Шаг за шагом, шаг за шагом… Она идет по улицам Парижа, не глядя на прохожих, пропускает злые взгляды, брошенные вслед. «Рабыня», - шепчут люди, но в лицо не говорят, поджав хвосты трусливо, и пишут оскорбления в письмах, что приходят ей. В молчании полученный конверт сжигает мусульманка, надевает свой платок и платье и идет вперед. Хиджаб скрывает девственное тело.
Шаг за шагом, шаг за шагом… «Рабыня, жертва веры», - злобно шепчутся кафиры. – «Это одеяние носить тебе мы запрещаем, снимай давай его быстрее!» Она цепляется за шелк платка, как будто тот кошель с деньгами. Свободная страна, пустые нравы. На виду целуются мужчины, женщины трясут бельем, дети простирают руки за бутылкой… Свободная страна, свободны люди. «Платок не смей носить, не смей!» - грозят кафиры мусульманке. – «Ты нас должна бояться, слышишь!»
Шаг за шагом, шаг за шагом она проходит мимо. Хиджаб, как щит, скрывает волосы и тело. «А ну-ка, ты! Да, ты, ты! Поди сюда! Законов наших не боишься. Ты нас не уважаешь? Мы тебя приструним!» Хватают люди мусульманку, платок сдирают с головы, смеются, тычут пальцем. «Рабыню мы освободили!» - с довольством сообщают. – «Теперь она, как мы, обнажена. Глядите, как красивы волосы ее, годятся на обложку! И ножки стройны, их только целовать!» А девушка меж тем затоптанный хиджаб с дороги поднимает и надевает снова. В глазах печаль таится. «Что делает, что делает она?» - кричат кафиры, отбегая прочь. – «Безумная, безумная девица! Она плюет на нас, на наши нравы!»
«С такой гулять не стану», - фыркает мужчина, закурив.
«А я в одном вагоне с ней не сяду!» - важно заявляет баба, держа в одной руке бутылку пива, в другой – ребенка.
Молча мимо них шагает мусульманка.
«Ее наряд нас раздражает!»
«Она нас явно осуждает!»
«Да по какому праву?»
«Она рабыня мнений предков».
Кафиры шепчутся, смеются, одаривают взглядами презрения. А мусульманка все идет в мечеть, на звук азана, и там, сняв обувь, за порог ступив, позволила слезам скатиться вниз.
О чем же плачет мусульманка?
Ни один кафир ее слезы не стоил, но теперь, в лучах полуденного солнца, рыдает дева; она колени преклоняет, лбом касается ковра, и слезы капают на пол: кап-кап, кап-кап.
Завершив молитву, девушка идет домой. Как по велению рока, раздаются голоса:
«Глядите, вон она!»
«Неужто плакала?»
«Глаза красны…»
«Рабыне тяжело свой крест нести».
«Наверняка ее заставил муж».
Шаг за шагом, шаг за шагом. Чужие руки норовят сорвать с нее платок. А мусульманка все идет вперед.
- Скажи нам, милая, нас презираешь?
- Нет.
- Как кротко ты сказала. Тебе, наверно, трудно жить вот так?
- Как «так»?
- Без удовольствий, наслаждений жизнью.
- Я жизнь люблю и оттого себя я берегу.
- Но ты ущемлена в правах, свободах…
- Свобода в выборе: я выбрала хиджаб.
- Ты прямо как рабыня!
- Все создания Бога пред Ним рабы, и я не исключение.
- А мы не таковы.
- Помимо этого вы рабы разврата.
- И счастлива ли ты служить Аллаху?
- Я чту это за честь.
- Отчего же плакала в мечети?
- От страха перед Ним.
- А нас не побоялась!
- Моя судьба лишь у Аллаха.
Шепчутся между собой кафиры.
- Не хочет истину признать!
- Гордячка!
- Безумная!
- Смешная…
- Ее хиджаб нас раздражает!
- Пускай разденется!
- У нас страна свободная, здесь нет рабов!
Шаг за шагом, шаг за шагом…
И, как гром, в ответ на злые восклицания, рассерженные крики, с губ девушки, покорной Богу, слетает лишь одно: «Хвала Аллаху, Господу миров!»
Лживый слепец
Ты живёшь с мыслью, что смерть постучится в дверь в самый неожиданный момент, но почему-то продолжаешь заверять себя, что ничего страшного не случится. Пьёшь вино, куришь кальян, любуешься танцующими девушками и, прикрывая глаза, погружаешься в красочный мир иллюзий, сотканных из приторно-сладкого дыма и вкуса яблока на языке. Кажется, что смерть где-то далеко, на другом конце Вселенной, и ты успеешь ещё проститься с близкими прежде, чем ангелы спустятся в твою могилу. Обжигающий алкоголь потихоньку травит внутренности, разум помутняется, и ты ходишь, подобно слепцу, наивно полагая, что пока жив, можешь позволить всё что угодно, и никто из окружения не осудит, не прижмёт к стенке, не ударит по лицу и не спросит, что же ты вытворяешь. Музыка греха и запретов играет в ушах, и ты, пьяный, ослеплённый гордец, танцуешь под её ритм, уверяя себя во лжи. Ведь смерть далеко. Рано ложиться в гроб. Не отзвенел последний азан, пусть ты давно его и не слышал. Хочешь жить так, чтобы ни о чём не жалеть, но разве можно жалеть о минутах, когда тянешься за кошельком, чтобы достать монету и вложить её в руку нищего, разве можно жалеть о часах, когда гладил живот беременной жены и смотрел в её счастливые глаза? Разве можно жалеть о том дне, когда читал на своей свадьбе клятву Аллаху, а спустя какое-то время уже играл со своими детьми? Но знакомо ли это тебе? Держал ли за руку любимую женщину, растил ли сына и дочь? Или, лишив себя прелестей, упивался вином, наслаждался дурманом наркотика, веселился с продажными девками, играл и проигрывал? Проигрывал не деньги, но драгоценные минуты, коими обладаешь, счастливец. Разве жив камень? Разве живо полено? Разве жива глина, которую топчут твои ноги? Но ты жив, дышишь и чувствуешь, пока всё остальное, находящееся в одном мире с тобою, безмолвно, бесчувственно. Думаешь, раз закроешь глаза и позволишь людям закопать себя под землю, навсегда перестанешь существовать, станешь меньше, чем тень, далёким воспоминанием, а черви неумолимо будут жрать бездыханное тело? Лишаешься будущего. Зовёшь себя никем. Ничем. Пустой оболочкой из мяса и крови. Раз так, то и камни, которые ты беспечно бросаешь в воды реки, тоже когда-то были живыми людьми. И ты - один из них. Без души. С чёрствым сердцем. С чёрствым, потому что оно предаст, в один миг резко остановившись. Сегодня зовёшься человеком, а завтра уже никто.
Нет? Неужели помнишь звуки азана? Неужели в сознании проскользнули моменты, когда мать вслух читала строки из священного Корана?
Слишком поздно. Уже разогнал машину. Бешеная скорость последних секунд жизни. Машина переворачивается, а вместе с ней и внутренний мир, который на протяжении стольких лет прятал от себя...
Осколки впиваются в плоть. Захлёбываешься в собственной крови. Больно. Дышишь тяжело и хрипло. Чьи-то сильные руки вытаскивают тебя из салона разбившейся машины и оттаскивают на сухую жёсткую землю. Хватаешь спасителя за плечо, изо всех сил приподнимаешь голову так, чтобы дрожащие губы коснулись уха человека, которого никогда прежде не видел и не знаешь, но это неважно... Страх сковывает.
И последнее, что слышит изумлённый взволнованный кафир, держа тебя, окровавленного, в объятиях, это: "Брат! Что же я скажу Аллаху?"
Неотвратимость
На рассвете подхожу к постели старика. Тот не дышит. Вчера пил чай с ним, говорил, смеялся, а теперь сижу над бездыханным телом, руки касаюсь, плачу. Старик меня растил, он заменил отца, и мать, и брата. Но время наступило, и сердце прекратило бой. От смерти не уйти, даже если будешь мчаться по Земле, с материка на материк, плыть по морям, скрываться... О, Аллах! Ты вездесущ, всезнающ, ты пошлёшь ко мне жнеца в минуту, когда я буду не готов. Но можно ль быть готовым к смерти?
Смотрю на старика. Он так спокоен. Вчера он улыбался, глаза искрились, и вот лежит, укрытый одеялом, на лице запечатлелось счастье. Он встретил ангелов в могиле, как друзей. Аллах был милосерден. Все бы умирали без мучений, во сне, в своей постели, внуков повидав в последние часы. И я завидую ему. Счастливец! Старик всегда был честен.
А я боюсь. Мир страшен. Красив, но страшен... Небо, солнце, душистые луга, леса, где соловьи поют, - я не хочу прощаться с этим, не хочу порвать с землёю связь, но сколько мне отмерено? Сколько проживу ещё? Возможно, я умру в расцвете сил, юным, полным ожиданий, или страдания снедят меня, погрязнет в муках тело, метаться буду и кричать, молить о смерти...? Мне страшно.
О, Аллах, прости.
На рассвете понимаю: новый день настал, а значит, на день ближе к смерти, к ангелам, что спросят, чей я раб - страстей или Аллаха, как прожил жизнь, как лгал и лицемерил...
Счастливец мой старик! Так умереть не каждому дано. Он встретился с Аллахом, не бунтуя, не таясь. А я боюсь... боюсь... Хватаю руку старика, целую, плачу, вспоминаю, каким он был, как хорошо мы жили, как проходили испытания, тепрели трудности. Срок старика окончен, но я ведь здесь, и скоро буду посещать его могилу, заросшую цветами. Восходы солнца - знамения Аллаха: помни, человек, что ты всего лишь странник в этом мире. Засыпая ночью, гадаю, не умру ли, как тот, кого любил, а с первыми лучами ощупываю тело, сознавая: ещё дышу...
Пока другие хулят, ропчут, проклинают жизнь, в тишине храню я счастье, пою хвалу Аллаху, благодарю Его за то, что создан человеком, а не камнем. Пусть грешники мечтают о забвении, мне страшно их небытие, мне страшен гнев Аллаха. С милосердием отдам последнюю монету голодному мальчишке, любое благо в радость, как в радость искренность, улыбка; я счастлив, что живу...
Старик мой прав. Он не бежал от смерти, он сделал лучше - прожил так, чтоб ангелы раздвинули могилу и ввели в джаннат. Когда-нибудь и я в могиле окажусь, предстану на суде, но не как обманутый шайтаном, а как честный раб - хоть это трудно, видит Ар - Рахман, однако постараюсь, сделав всё, что от меня зависит... Женюсь, дам будущее детям, познаю счастье любящего мужа и отца. Мои красивые мечты, намерения... Что будет завтра - знает лишь Аллах.
Так красиво! Невозможно оторваться...
ОтветитьУдалитьКонструктивная критика тут бессильна, да она и не нужна, ведь нельзя осуждать и оценивать человеческую душу...
Действительно, крик. Крик длиною в несколько лет, крик тихий,молчаливый, но выплескивающийся, не дающий покоя...
Чувства, пред которыми можно лишь в молчании преклонить колени. чувства, вызывающие уважение.
Растрогало просто до слёз.
Крик, который уйдет в никуда и останется только тишина. Однажды придется жить воспоминаниями.
ОтветитьУдалить